Как-то, в одной дискуссии, объясняя отличительные особенности насилия в политике и в семье, я указала формы отношений, при которых определенные действия агрессивного характера, насилием не являются. Например, когда мы используем при «разговоре» с нашими детьми-дошкольниками таинственное «прикосновение к попе». В ответ мне возразили, выставив достаточно весомый контраргумент – «ты пропагандируешь насилие». Именно тогда я еще раз убедилась в том, что используя один и тот же язык, мы не всегда можем находиться в его одном смысловом «пространстве». То есть, не столь важно, кому ты говоришь. Важно, что то, что ты говоришь, доступно в понимании смысла и его значения тем, кто тебя слушает. Что же касается поиска смысла и значения «психологии насилия», важно развеять мистическое понимание о самом насилии, или, другими словами, уточнить, что же именно насилием является.
Прежде обратимся к самому важному инструменту функционирования насилия — воспитанию.
Мне очень хочется использовать в этом контексте метафору «у насилия детское лицо». Ведь суть насилия не в чем ином, как в «отыгрывании», т.е. в повторении ранее пережитого, чего-то необратимого и, от этого, ужасного. Так, присмотревшись к человеку, который воспроизводит насилие, точнее к его лицу, мы увидим безысходность маленького ребенка, скрывающуюся за гримасой мнимой власти и всемогущества, ребенка, который причиняя боль самому себе, пытается отыграть действия того, кто насиловал его самого (и не важно в какой именно форме это происходило – языковой, сексуальной, эмоциональной, поведенческой или самой тяжелой — манипуляцией безопасностью и доверием).
Печаль и безысходность в том, что это «отыгрывание», задействуя других, направлено против себя же самого. Об этом давно писал Фрейд, обращая внимание на действие «вынужденное повторение», которое выражается в детской игре. Следовательно, рассматривая насилие, необходимо избавиться от мифа, что «насилие — это позиция». Никакой позиции в нем нет, но мнимая, тяжело переносимая внутри самого себя, попытка доиграть то, что было невозможно пережить когда-то. Таким образом, реальность насилия — это истощающая попытка забыть то, что забыванию не поддаётся.
Ведь именно мучительные воспоминания пережитого некогда насилия и являются той частью себя самого, которую надо истребить, сделать не существующей, исчезнувшей. Подтверждением тому закономерность – «ничего, некогда появившегося в психике, не исчезает»; оно либо не актуально, либо забыто, либо спрятано подальше «с глаз долой».
Именно «живучесть» насилия в воображении человека и воспроизводит миф о тотальном ужасе и замирании, страхе и безысходности при соприкосновении с насилием. Но это только начало. Ведь в насилии сокрыто две основные его закономерности : получение удовольствия (наслаждения) и нерегулируемое желание его воспроизвести. Тут-то мы и подходим к очень важной детали — насилие всегда связано со стимуляцией, которая несвоевременна. Сложно? Да! Ведь насилие психическое — это необратимый вред для личности человека, личности, которая была «перевернута» именно несвоевременной стимуляцией.
Поэтому реальность насилия — в необратимом нарушении развития личности ребенка, которая искажает значение любви и стратегию ее воспроизведения на всем его индивидуальном жизненном пути. По сути, уничтожена гендерная идентичность, оставив за собой лишь жалкое подобие пола.
И стоит все-таки вернуться к воспитанию. Еще один миф о насилии – «отсутствие воспитания в семье». Для меня важно разделить два важных аргумента воспитания: первый — воспитание это технология и не более того; второе — воспитание исключает ребенка как субъекта. Но всегда ли так?
Будучи универсальной технологией, воспитание измеряется «широтой» внедрения. Т.е. чем шире «поле его потребителей», тем более оно (воспитание) агрессивно по отношению к индивидуальной картине развития ребенка и губительно для него.
Если мы провозглашаем, что основная цель воспитания – «ребенок», то будем следовать по так называемому идеальному «образцу» воспитания, а это, к сожалению, противоречит естественной природе развития ребенка.
В таком случае ребенок для нас из субъекта (потенциально обладающего сознанием и волей) превращается в «объект», и объект идеальный. Идеализируя, мы наделяем его совершенными качествами, которые не соответствуют реальным характеристикам. Именно желание видеть наших детей успешными, безупречными и героическими способствует этому.
Но, как показывает практика любой идеализации, «хороший идеал — это умерщвленный герой». И в этом — непоправимый ущерб воспитания, т.к. большей травмы, чем травма воспитания, по масштабам последствий для жизни взрослого, нет.
Как следствие, «психология насилия» и истоки самого насилия определяются не столько возможностью преодолеть, сколько невозможностью изменить травмированное опытом Эго человека, который в качестве средства поиска источников самого себя, избирает «отыгрывание» глубоко вытесненного собственного горя, горя маленького ребенка с утраченным «зеркалом» своей личности.
Так что, реальность насилия — это утраченный ребенок, подданный тотальной идеализации собственных родителей.
<< Вернуться к списку статей
